Самсон Кацман    О сборнике Михаила Герштейна “Люблю, но разве может слово... ”

Александр Крупник  Мысли о Войне и Мире”

Александр Крупник  Крупинки

Дмитрий Гуревич  Сохо - Город Будущего

Юрий Тувим  Еврейское счастье образца 1973 года

 

Самсон Кацман

О сборнике Михаила Герштейна
“Люблю, но разве может слово...”

Я – патриот того, что жизнь дала:

Случайности рожденья и тепла,

Случайности еврейского движенья

Судьбы моей и строк стихотворенья.

Кто я? Зачем? Что останется после меня? Эти вопросы Михаил Герштейн задаёт себе всю жизнь.

Всё началось во дворе в родном Горьком, в далёком и оставшемся близким детстве. Двор был миром, сугробы казались огромными, сверкал и искрился на солнце снег, была наполнена тайной и чудом каждая минута. Может, тогда и появилась потребность – постигать мир образами.

Двор жил своей жизнью. С детьми и со взрослыми. Одни были под доброй опекой других. Возникают в памяти счастливые картинки детства:  играющая детвора прыгает в глубокий снег с крыши сарая;  хозяин сарая выносит разгорячённым ребятам холодных солёных грибочков; светит зелёным глазом из родительского окна кошка Муська…

Летним тёплым вечером взрослые собирались во дворе обсудить настоящее и былое, и маленький Миша впитывал их рассказы:

           Я буду проживать и жадно слушать / Рассказы об атаках на войне,

           И как мышей морили в Казахстане, /  И воду подводили к целине.

                                                (“Двор“)

Сосед, Давид Шварц, прослужил в войну три года в штрафбате. Он прострелил ногу своему командиру, когда командир обозвал его жидом...

Снесён старый дом и уже нету двора, давно нет в живых многих его обитателей, но он навсегда остался с поэтом – охранной грамотой, памятью своего начала,  первого осознания себя.

Остаивать свою “инакость“ пришлось рано, одному против всех. Бывало, что и в советской школе приходилось защищать своё национальное достоинство. Стихотворение “Бармицва“ –  это ярко и эмоционально описанный поединок, выдержанный экзамен за право быть самим собой:

                   Ребята закричали: Ты еврей! / И кругом встали.

                   И с каждым вроде я дружил, / Но вместе, в стае

                   В них нутряное прорвалось, / Как будто ждали.

                   Еврей! Еврей! – со всех сторон / Неслось, как пенье,

                   А я от злости весь дрожал / И нетерпенья...

К достоинству обидчиков, поединок был честным, без ударов в спину, без толпы, бросившейся на помощь своему против чужака-одиночки. Схватились несоразмерности: рост, размеры, физическая сила соперника против напора, энергии и страстного желания героя победить:

                   Ударов я не чувствовал тогда, / И злость моя была любви полнее.

                   И плакал Сыч, размазывая кровь, / И предок мой признал во мне еврея.

Нередко отторжение (унижение) средой человека другой национальности ведёт к травме, замкнутости.  Здесь была победа. Благодаря ей чувство национальной сопричастности героя получилось доброкачественным, большим.

С восприимчивостью,  открытостью,  откликом к окружающему. Стихотворения “Я русское помню, я русское знаю...”,  “Налюбились, наплакались мы, и напелись...“, “Купол нёба повторяет небо”  - это Россия детства и юности,  страна, которая сформировала автора. В большой мере это ещё и крик памяти, крик о невозвратном...Болью отзываются строчки о России начала 90-ых:

                   Мак-Дональдс вместо Дома Книги, / И в душах, и в умах – базар,

                   И разверсаченные урки / Воткрытую сгребают жар.

                                                (“Россия 1994“)

Еврейская тема – одна из центральных тем сборника, и выходит далеко за рамки личного опыта автора. Быть частичкой своего народа для поэта – это  нравственная предопределённость, жизненный путь, который ко многому обязывает.  Еврейскую судьбу Михаил Герштейн осмысливает и эмоционально, и по-философски глубоко. (“Евреи”)

Стихотворение “Мне жалко крещённых евреев” посвящено одному из краеугольных, чувствительнейших вопросов еврейского самосознания. Столетиями изгнания  вера отцов была опорой еврейской духовности, помогала выдержать в преследованиях и унижениях. Окружение говорило-крестись и получишь всё. В средневековой Европе – уход от костра инквизиции, в дореволюционной России -  образование, профессию, свободу от черты оседлости. Иногда, во время погромов, икона в еврейских руках могла спасти от черносотенной или петлюровской пули. ... Были те, кто по этому пути пошёл. А рядом была бесправная еврейская масса, для которой сама мысль о крещении была кощунственной и самоубийственной. Наиболее совестливые из выкрестов сознавали гражданское значение своего поступка. Но находились и такие, кто превращался в безжалостных беспощадных  гонителей собственного народа.

Прошло время… Исторический фон еврейского крещения изменился. В нём уже нету откровенного принуждения, но остаётся горький  привкус беспамятства в каждом такой переходе:            

                   ...Когда они крест поцелуют, / С которым был прадед убит,

                   Не разум во мне протестует, / Но память, как рана, болит...

Размеренность и налаженность повседневной жизни- не самая благоприятная среда для художественного творчества.  “Русское“ и “еврейское“ в стихах Герштейна  - категории объёмные, большие, здесь поиск, здесь вечные вопросы, в американской же ноте – неприятие приземлённости, материальности, бескрылости. (“Титаны в Америке“, “Еврейско-российские души”)

Париж у каждого свой. Мекка  художников и литераторов, город Гюго и Хэмингуэя, Пикассо и Эренбурга.  “Праздник, который всегда с тобой“, открытый всем ветрам и веяньям.  Поэт чутко улавливает пульс великого города:

          Здесь не победа, а триумф, / Здесь больше, шире жизнь и ближе,

          И вся огромная судьба / Вдруг убирается в Париже.

                                                                   (“Кентавр Парижа“)

Лирические стихи сборника различаются и по-своему рисунку, и по тональности. Гулкие,  акварельные, протяжные как эхо юности.  Ёмкие, афористичные, клокочущие, требовательные. Со всей амплитудой авторского темперамента: от нежности и поклонения до страсти и ревности.

Но самый частый герой сборника – это мгновения, миги  жизни. Порой красивые, порой печальные и щемящие как memento mori*. Что делать,- звучит вопрос поэта,- чтобы не стать заложником, жертвой Времени? И отвечает:  всей полнотой своего существа, своей души вдыхать, осязать, впитывать каждую секунду драгоценного дара жизни:

                   ...Чувствовать, как деревья / В землю растут корнями...

                    Только живя мгновением, / Можно не быть рабами.

                                                                   (“От суеты“)

Как бы грустно не звучал рефрен скоротечности бытия, нигде в сборнике нету поэтизации распада и тлена. Никто не знает, сколько ему отмерено, и, может статься так, что “трудясь, не завершим мы труды наши”. Ведь жизнь – это и радость, и драма, и вызов. Поэт принимает его. И его оптимизм, его жизнелюбие наперекор всем невзгодам, его бойцовский характер – напутствие читателю:

                             ...А мы ещё поиграем / С Венерой и Мельпоменой,

                             Огнём своим пощекочем / Гремучую жизни смесь.                         

*memento mori (лат.) – помни о смерти.  

Александр Крупник

Мысли о «Войне и Мире»
                                                        
                                                       посвящается Михаилу Герштейну

Краткое содержание

На выручку погибающей семье Ростовых посылаются княжна Марья и Пьер.

Ростов

Семья Ростовых — «Титаник»: любовь и веселье на верхних палубах, — вода в трюме. Но Толстой не допустит их гибели, слишком велика его любовь к этим доверчивым, не очень умным, но прекрасным людям. Ростовы — люди чувства, а не ума. И в этом Толстой видит их огромное достоинство. Интуиции и чувствам Толстой доверяет больше, чем рассуждениям.

Князь Андрей

Не случайно князь Андрей — до предела рассудочный человек — погибает в романе. Он гибнет, связанный, мыслями о долге, представлениями о невозможном. В сущности, князь Андрей — это более образованная версия чеховского человека в футляре.  Закрытый, застегнутый на все пуговицы, никого не любящий, он  поглощен детскими тщеславными мечтами о собственном Тулоне. 
Товарищи, с которыми он служит, скорее боятся его, чем уважают, втайне посмеиваясь над ним. В одном из черновых вариантов после знаменитых слов Андрея:  «да ты пойми, что мы — или офицеры, которые служим царю и отечеству и радуемся общему успеху и печалимся об общей неудаче, или мы лакеи, которым дела нет до господского дела», Жерков спрашивает Несвицкого  «Чего это он?». «В фельдмаршалы готовится» — отвечает  Несвицкий. 
Многие вещи, которые отлично знакомы какому-нибудь бабелевскому папаше, совсем не известны князю Андрею, он не знает, что такое белая скатерть («скатерть белую с хрустом стеля»), черная земля, зеленая вода (грязно, говорит он), взглянуть на синее небо заставляет его, опрокидывая на землю,  вражеская пуля, а задуматься о смерти и о подлинной жизни — взорвавшаяся рядом граната.
В жизни князя Андрее мгновенное ослепление сменяется долгим разочарованием. Он быстро разлюбил свою первую жену — маленькую княгиню и то же самое было бы с Наташей, не прикончи его вовремя Лев Николаевич.

Князь Андрей держал ее руки, смотрел ей в глаза, и не находил в своей душе прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что-то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею.

Пьера, в отличие от Андрея, не нужно убивать, чтобы заставить cмотреть на небо (см. «Любовное настроение Пьера»).
Невезучесть и обреченность  князя Андрея объясняются просто.  Друзья Пьер и Андрей Болконский — это  две половинки Льва Николаевича (ну, может быть, что-то досталось Ростову). Толстой как бы разодрал себя на две части и они стали жить самостоятельно, как два гоголевских Носа.  Князю Андрею просто не повезло при разделе. Огромная  сила, вкус к жизни, удивительное везенье (в дуэли с Долоховым, в плену, в Бородинском сражении), прекрасная, преданная жена — все это досталось Пьеру.  Бесплодное умствование и смерть — Андрею.

Любовное настроение Пьера

Было  морозно и ясно. Над грязными,  полутемными  улицами,  над черными крышами  стояло темное,  звездное  небо.  Пьер,  только глядя на  небо,  не чувствовал оскорбительной низости всего  земного  в  сравнении с высотою, на которой находилась его  душа.  При  въезде  на Арбатскую  площадь,  огромное пространство звездного темного неба открылось глазам Пьера. Почти в середине этого  неба  над Пречистенским  бульваром,  окруженная,  обсыпанная  со всех сторон звездами, но отличаясь от  всех  близостью  к земле, белым светом,  и длинным, поднятым кверху хвостом, стояла огромная яркая комета 1812-го года, та  самая комета, которая предвещала,  как  говорили, всякие ужасы  и  конец света. Но  в  Пьере  светлая  звезда  эта  с  длинным  лучистым  хвостом  не возбуждала никакого  страшного чувства. Напротив  Пьер  радостно, мокрыми от слез  глазами,  смотрел  на  эту  светлую  звезду,  которая,  как  будто,  с невыразимой  быстротой  пролетев неизмеримые пространства  по параболической линии, вдруг, как вонзившаяся стрела в землю, влепилась тут в одно избранное ею  место, на черном небе,  и  остановилась, энергично подняв  кверху хвост, светясь и играя  своим белым светом между  бесчисленными другими, мерцающими звездами. Пьеру  казалось, что эта звезда вполне отвечала тому,  что было  в его расцветшей к новой жизни, размягченной и ободренной душе.

Наташа

Наташа  — черноглазая (не бывает черных глаз, они карие, «карие до гари» ) брюнетка, страстная, влюбчивая. Такие в наше время  годам к 14-15  имеют любовников. У нее, как и у маленькой княгини (князю Андрею, человеку холодному, нравятся пылкие брюнетки), тоже должны быть черные усики, но Толстой их не замечает. Быть может, Лиля Брик — Наташа Ростова 20-го века.

Княжна Марья

Пожалуй, ни один персонаж «Войны и мира» не претерпел стольких изменений, сколько их случилось с княжной Марьей. Мы застаем княжну Марью в самом начале романа некрасивой лицом и телом (Толстой постоянно говорит о слабом неуклюжем теле, тяжелой походке, некрасивом лице и о прекрасных глазах Марьи), застаем ее под гнетом самодура-отца, любящего мучителя. Княжна Марья — такой же человек долга, как и ее брат, и она  не может сознательно осудить отца. Тот для нее — совершенство, неподвластное критике.  Недовольство жизнью в отцовском доме проявляется у нее в мечте о жизни странницы-нищенки. Княжна уже давно припасла нищенскую одежду, но чувство долга перед отцом останавливает ее  (сам Толстой много лет спустя, подобно своей героине, ушел из дома и стал, пусть ненадолго, странником).
Когда старый князь умирает, княжна откровенно рада этому и сама ужасается этой радости. Просто подсознательная, задавленная отцом, жажда жизни вдруг пробуждается в ней. И здесь, в трудный момент жизни княжны, когда она остается одна, Толстой удивляет нас мыслью об аристократизме. Княжна Марья начинает думать, как бы поступили в ее положении князья Болконские —  отец и брат. И она  вдруг перестает быть бестолковой дурой, какой воображал ее себе старый князь, потому что и в ней — кровь нескольких поколений государственных деятелей и военных. Княжна Марья становится настойчивой и деятельной, она собирается в дорогу, чтобы встретиться с умирающим братом и привезти ему сына.
Второе трогательное превращение княжны Марьи связано с ее любовью к Ростову. Перед свиданием с Ростовым  «Марья придумывала те слова, которые он скажет ей и которые она скажет ему; и то слова эти казались ей незаслуженно холодными, то имеющими слишком большое значение. Больше же всего она при свидании с ним боялась за смущение, которое, она чувствовала, должно было овладеть ею и выдать ее, как скоро она его увидит. Но когда, в воскресенье после обедни, лакей доложил в гостиной, что приехал граф Ростов, княжна не выказала смущения; только легкий румянец выступил ей на щеки, и глаза осветились новым, лучистым светом. — Вы его видели, тетушка? — сказала княжна Марья спокойным голосом, сама не зная, как это она могла быть так наружно спокойна и естественна. Когда Ростов вошел в комнату, княжна опустила на мгновенье голову, как бы предоставляя время гостю поздороваться с теткой, и потом, в самое то время, как Николай обратился к ней, она подняла голову и блестящими глазами встретила его взгляд. Полным достоинства и грации движением она с радостной улыбкой приподнялась, протянула ему свою тонкую, нежную руку и заговорила голосом, в котором в первый раз звучали новые, женские грудные звуки»

Здесь проявились стихийные, неосознанные силы, которые Толстой считал основой жизни. Не рассудок, не правила, налагаемые людьми, не представления о долге, а иррациональные, неподвластные нам силы правят жизнью. Выпирающая сила жизни не раз спасает Наташу и здесь, в этом эпизоде свидания, княжной Марьей управляют те же благотворные стихийные силы, они, вопреки страхам, направляют взгляд княжны Марьи, они заставляют ее, неуклюжую, грациозно двигаться и говорить грудным голосом.

Лицо ее, с того времени как вошел Ростов, вдруг преобразилось. Как вдруг с неожиданной поражающей красотой выступает на стенках расписного и резного фонаря та сложная искусная художественная работа, казавшаяся прежде грубою, темною и бессмысленною, когда зажигается свет внутри: так вдруг преобразилось лицо княжны Марьи. В первый раз вся та чистая духовная внутренняя работа, которою она жила до сих пор, выступила наружу. Вся ее внутренняя, недовольная собой работа, ее страдания, стремление к добру, покорность, любовь, самопожертвование - все это светилось теперь в этих лучистых глазах, в тонкой улыбке, в каждой черте ее нежного лица.

Иногда мне кажется, что война, Наполеон, смерть близких, весь, по сути, роман, задуман для того, чтобы оправдать женитьбу Ростова на Марье. Толстой играет нами, показывая, как невозможен их брак, то влюбляя Ростова в Соню, то заставляя старого князя Болконского мучить дочь, не давая ей знакомиться с молодыми людьми, то показывая некрасивость, неуклюжесть и неловкость княжны, то воздвигая, казалось бы, непреодолимое препятствие для честного Ростова — его бедность, делающую женитьбу на Марье откровенно корыстной, он (Толстой) делает с нами, что хочет, и будет так, как он задумал, и будет это трогательно до слез, и будет это правдой.

«Я не знаю, граф, вашего почему, — продолжала она. — Но мне тяжело, мне... Я признаюсь вам в этом. Вы за что-то хотите лишить меня прежней дружбы. И мне это больно. — У нее слезы были в глазах и в голосе. — У меня так мало было счастия в жизни, что мне тяжела всякая потеря... Извините меня, прощайте. — Она вдруг заплакала и пошла из комнаты.

  1. Княжна! постойте, ради Бога, — вскрикнул он, стараясь остановить ее. — Княжна!

Она оглянулась. Несколько секунд они молча смотрели в глаза друг другу, и далекое, невозможное вдруг стало близким, возможным и неизбежным»

Самая важная мысль

Эту мысль Толстой дарит одному из своих любимых героев — Пьеру:

«Иногда Пьер вспоминал о слышанном им рассказе о том, как на войне солдаты, находясь под выстрелами в прикрытии, когда им делать нечего, старательно изыскивают себе занятие, для того чтобы легче переносить опасность. И Пьеру все люди представлялись такими солдатами, спасающимися от жизни: кто честолюбием, кто картами, кто писанием законов, кто женщинами, кто игрушками, кто лошадьми, кто политикой, кто охотой, кто вином, кто государственными делами. «Нет ни ничтожного, ни важного, все равно; только бы спастись от нее, как умею! — думал Пьер. — Только бы не видеть ее, эту страшную ее».

Так что же такое настоящая жизнь, от которой спасаются солдаты и все люди? В ответе, найденном через много лет после создания «Войны и мира» (статья «В чем моя вера») с чудовищным радикализмом и «подлинно русским бесстрашием» утверждалось, что настоящая жизнь, от которой не нужно скрываться, — это жизнь по заветам Христа, исполнение его заповедей: не противиться злу, не клясться (в частности, не принимать присягу), не гневаться, не иметь собственности, никого не судить, помогать другим людям, выбрать однажды жену и жить с ней и детьми  среди нетронутой природы под открытым небом, физическим трудом  добывая себе пропитание, общаясь  с растениями и животными. 
Этот ответ означал, в частности, то, что, создавая свои  великие романы, — «Войну и мир » и «Анну Каренину», Толстой сам спасался от жизни, как те солдаты на войне. Вскоре после завершения романа Толстой глядел на него отвращением, как на следы оргии, «Война и мир» стал для Толстого чем-то вроде заблеванного офиса, где пропивался божий дар писателя — первый кредит.

Жизнь у Толстого «течет в эмпиреях»

Нет ничего более ложного чем представление о Толстом как о реалисте. Его художество не имеет ничего общего с простым копированием — как у писателя Смекайлы в «Приключениях Незнайки».

«Он поцеловал ее руку и назвал ее вы — Соня. Но глаза их, встретившись, сказали друг другу «ты» и нежно поцеловались»

Читатель Толстого попадает в наэлектризованную, взвинченную обстановку, как бы внутрь, сам становится очевидцем, как Василий Денисов при встрече Ростова с родными. Брат и сестра Ростовы (Наташа и Николай) о чем-то шепчутся, а я каким-то образом оказываюсь третьим, где-то рядом, около уха Наташи, рта Николая.
Толстой, как правило, показывает событие с нескольких точек зрения одновременно, вот почему так трудно снимать кино по его книгам. «Реалистичное» кино по «Войне и миру» невозможно смотреть из-за невыносимой одноплановости и несоответствия героев тем образам, которые уже сложились в голове. Когда я вижу блондинку Наташу или Пьера — высого, красивого мужчину с прекрасными манерами, становится ясно, что это кино — грубая подделка, еще одна трогательная история о «любви, пронесенной через жизненные невзгоды», пошлый суррогат , краткое и неверное содержание романа для тех, кто его не читал. 
Мне кажется, с «Войной и миром» мог бы справиться автор «Белорусского вокзала» (о фильме Бондарчука я сейчас не готов говорить). Там, при всех, казалось бы, реалистических средствах и сдержанной, без какого-то выпендривания, маненре, — то же электричество, сыплющиеся искры, удивительная приподнятость над обыденностью, присущая лучшим страницам Толстого.

Настоящие и «гады»

Все персонажи романа принадлежат к одной из трех групп:
 

  1. Настоящие люди
  2. Гады
  3. Народ

Все настоящие люди заняты поиском смысла, а не удовольствий и денег.

«Впечатление, произведенное на Ростова княжной Марьей, было очень приятное. Когда он вспоминал про нее, ему становилось весело, и когда товарищи, узнав о бывшем с ним приключении в Богучарове, шутили ему, что он, поехав за сеном, подцепил одну из самых богатых невест в России, Ростов сердился. Он сердился именно потому, что мысль о женитьбе на приятной для него, кроткой  княжне Марье с огромным состоянием не раз против его воли приходила ему в голову.

Настоящие люди образуют братство.

«Пьер теперь только, в свой приезд в Лысые Горы, оценил всю силу и прелесть своей дружбы с князем Андреем. Эта прелесть выразилась не столько в его отношениях с ним самим, сколько в отношениях со всеми родными и домашними. Пьер с старым, суровым князем и с кроткой и робкой княжной Марьей, несмотря на то, что он их почти не знал, чувствовал себя сразу старым другом. Они все уже любили его»

Анатоль

В романе столько пошляков и злодеев, что ими можно населить некоторое подобие Дантова ада — с постепенным переходом от менее тяжких пороков к более тяжким. Если отбросить третьестепенных персонажей, всяких там Жерковых, Теляниных и Несвицких, то самым невинным грешником окажется Анатоль Курагин, оставшийся, несмотря на богатырскую наружность, маленьким мальчиком, розовощеким бутузом, отнимающим игрушки у товарищей по детскому садику.  Как только Анатоль видит что-то интересное (мадмуазель Бурьен, Наташу Ростову или собственную сестру), он говорит папе: «хочу» и «дай».

Берг

Далее на пути вниз нам встречается  Альфонс (Адольф) Карлович Берг —   персонаж совсем не редкий во все времена и особенно в цивилизованном обществе с его жаждой комфорта и культом потребления.  Такие (как правило, очень недалекие) люди интересуются только собой, и о чем бы не зашла речь —говорят только о себе, о своих привычках, о своей жене, ребенке, машине, кровати, газовой плите и т.д. 

«Берг говорил всегда очень точно, спокойно и учтиво. Разговор его всегда касался только его одного; он всегда спокойно молчал, пока говорили о чем-нибудь, не имеющем прямого к нему отношения. И молчать таким образом он мог несколько часов, не испытывая и не производя в других ни малейшего замешательства. Но как скоро разговор касался его лично, он начинал говорить пространно и с видимым удовольствием»

Один такой тип, рассказывая мне о своей жизни, начал так: «у меня отличная машина, прекрасный ребенок». Эти люди ужасно любят дешево покупать всякие «шифоньерочки для Верушки», они всюду выискивают скидки, выпрашивают дискаунты и потом этим гордятся.  Значительную часть их интереса в жизни составляет задача: как бы взять побольше, а дать поменьше. Им все время кажется, что их заставляют работать больше, чем положено за данную плату, в их голове постоянно щелкает калькулятор, поворачивается ручка «железного Феликса», — и в окошках появляются  цифры, сначала доходы, потом — расходы,  стоимость работы и полученные деньги.
Эти люди отлично знают законы и как их обратить в свою пользу, их не обманешь при увольнении, они внимательно читают договоры и  не прощают  задержки в исполнении заказа, они будут грозить судом и действительно будут судиться, если их внутренний калькулятор скажет, что это выгодно.  

« Поверите ли, граф, я ничего не испугался, потому что я знал, что я прав. Я, знаете, граф, не хвалясь, могу сказать, что я приказы по полку наизусть знаю и устав тоже знаю, как Отче наш на небесех. Поэтому, граф, у меня по роте упущений не бывает»

Эти люди все тащат к себе, тот тип, что сидел за моей спиной на работе, имел две тумбочки вместо одной, он где-то раздобыл дополнительную подпорку для стола, которая была ему не нужна и валялась в углу (ее нашли после того как он уволился). У него был самый полный набор всяких мелочей, раздаваемых бесплатно (степлер, ножницы, скрепки — все это он забрал при увольнении).
Голубая мечта этих людей — ничего не делать, сидеть на диване и смотреть легкий боевичок или простенький сериал, они очень завидуют тем, кто сумел устроиться  в тепленьком местечке, где платят взятки, где кто-то установил монополию, благодаря которой деньги сами текут в карман. Им ужасно хочется знать, кто сколько получает в их фирме, и если зарплаты не афишируются, они находят средства и знакомства, чтобы о них разузнать. Вообще, они очень любят поддерживать знакомство с людьми, от которых что-то можно получить, они не умеют дружить, потому что дружба бескорыстна. «Вот видите ли, — говорил Берг своему товарищу, которого он называл другом только потому, что он знал, что у всех людей бывают друзья». Они восхищаются пятьюдесятью джипами в кортеже Кадырова, яхтой Абрамовича, их  всегда тянет к тем, кто богаче и сильнее их.

«Берг встал и, обняв свою жену, осторожно, чтобы не измять кружевную пелерину, за которую он дорого заплатил, поцеловал ее в середину губ. — Одно только, чтоб у нас не было так скоро детей, — сказал он по бессознательной для себя филиации идей. — Да, — отвечала Вера, — я совсем этого не желаю. Надо жить для общества. — Точно такая была на княгине Юсуповой, — сказал Берг с счастливой и доброй улыбкой, указывая на пелеринку».

Эти люди внутренне безнравственны, они готовы платить взятки, если им это выгодно и с еще большим удовольствием — брать.  Они, как Берг, соблюдают только внешние приличия чести (а Ростов,  в отличие от них, — внутренне честен).

Элен

 — самое удачное создание князя Василия Курагина, но не Толстого. Если старший сын князя Василия Ипполит — идиот, Анатоль — дурак, то Элен — просто красавица. Но Толстой почему-то пишет о ней с нескрываемой злобой,  как будто она — его личный враг. Если же отбросить эту неприязнь, то окажется, что Элен — просто свободная, циничная женщина,  главное дело которой — ее салон, а главное приключение — мужчины.

«Они сидели в гостиной у окна. Были сумерки. Из окна пахло цветами. Элен была в белом платье, просвечивающем на плечах и груди. Аббат, хорошо откормленный, с пухлой, гладко бритой бородой, приятным крепким ртом и белыми руками, сложенными кротко на коленях, сидел близко к Элен и с тонкой улыбкой на губах, мирно — восхищенным ее красотою взглядом смотрел изредка на ее лицо и излагал свой взгляд на занимавший их вопрос. Элен беспокойно улыбалась, глядела на его вьющиеся волоса, гладко выбритые чернеющие полные щеки и всякую минуту ждала нового оборота разговора. Но аббат, хотя, очевидно, и наслаждаясь красотой и близостью своей собеседницы, был увлечен мастерством своего дела»

Об Элен очень трудно говорить, потому что Толстой  редко показывает ее так, чтобы мы могли сами судить о ней. Чаще всего он приводит чужое мнение о ней (свое, Пьера, других людей), и это мнение повисает в воздухе, не имея настоящей опоры.

«Пьер, который знал, что она была очень глупа, с странным чувством недоуменья и страха иногда присутствовал на ее вечерах и обедах, где говорилось о политике, поэзии и философии. На этих вечерах он испытывал чувство подобное тому, которое должен испытывать фокусник, ожидая всякий раз, что вот-вот обман его откроется. Но оттого ли, что для ведения такого салона именно нужна была глупость, или потому что сами обманываемые находили удовольствие в этом обмане, обман не открывался, и репутация d'une femme charmante et spirituelle так непоколебимо утвердилась за Еленой Васильевной Безуховой, что она могла говорить самые большие пошлости и глупости, и все-таки все восхищались каждым ее словом и отыскивали в нем глубокий смысл, которого она сама и не подозревала»

В этих мыслях Пьера, незаметно переходящих в мысли самого Льва Николаевмича,  все-таки что-то не так. Либо люди годами находились под гипнозом красоты, либо Элен действительно обладала каким-то тактом и умением управлять беседой и вовсе не была так глупа, как думал Пьер. Она казалась ему глупой, потому что ей было не о чем с ним говорить, он был ей совсем не интересен ни как человек ни как мужчина. «Убирайся» — говорила она ему после секса.
Но — чего же она хотела? Ведь Пьер был  в некотором смысле идеальным мужем, который  давал ей свободу и  необходимый уровень приличий. Почему ей захотелось выйти замуж и за принца и за старого вельможу одновременно? Толстой не дает внятного ответа. Жизнь Элен, такая благополучная и по-своему счастливая (такая же, как и жизнь брата Анатоля), оказалась скомканной, а затем Элен и вовсе умирает внезапно и в страшных мучениях, что выглядит  неожиданно и неправдоподобно.
Мне кажется, что в таких персонажах как Элен, — ключ к позднейшему неприятию Толстым своих великих романов. Для Толстого не было ничего важнее правды. Но чтобы правдиво, в согласии с своей совестью, изображать таких людей как Элен, у Толстого не хватало душевных ресурсов. Не чувствовал он Элен, не понимал до конца, как она устроена (как не понимал он внутреннего мира комаров и тараканов) и потому вынужден был ограничиться полуправдой, приблизительным показом, а потом, вспоминая об этом, как о чем-то постыдном, мучаться. 

Долохов

Долохов — негодяй и карточный шулер, наглый, сильный духом человек, для которого существует только он сам. Он любит мать и сестру, потому что они — часть его самого. Другие люди для него — лишь средство, об этом он со всей откровенностью говорит Ростову.  А еще он любит мучить людей, он  убивает пленных франзузов не потому, что они враги, а потому, что ему приятно убийство. Единственные человеческие черты Долохова — сила воли и несомненная храбрость, притягиваеют к нему других, более слабых людей, Анатоля, Ростова, Пьера, не говоря о его прямых сообщниках: Хвостикове, Маканине и прочих. Князь Андрей никогда не поддался бы Долохову.

Борис Друбецкой

Чехов по капле выдавливал из себя раба, Борис — человека.  В начале романа он —обыкновенный, искренний мальчик, влюбленный в Наташу, но когда его старая интриганка-маменька объясняет ему, что они бедны, он начинает думать о карьере. В его жизни все оказывается подчиненным одной цели — богатству. Его любовница — Элен не столько интересует его как женщина, ему больше нужны знакомства в ее салоне.  В последний раз что-то человеческое просыпается в нем, когда он влюбляется в Наташу, постоянно бывает в доме Ростовых, не обращая внимания на записки от Элен. Но это лишь временное ослепление. Борису нужны деньги и карьера, а этого не может ему дать женитьба на Наташе. Борис перестает бывать в доме Ростовых, начинает ухаживать за  уродливой Жюли и через месяц  утомительной меланхолической работы делает предложение.

«Он вспыхнул румянцем, поднял на нее глаза и сказал ей: — Вы знаете мои чувства к вам! — Говорить больше не нужно было: лицо Жюли сияло торжеством и самодовольством, но она заставила Бориса сказать ей все, что говорится в таких случаях, сказать, что он любит ее и никогда ни одну женщину не любил более ее. Она знала, что за пензенские имения и нижегородские леса она могла требовать этого, и она получила то, что требовала».

Князь Василий

Можно подумать, что князь Василий Курагин — всего лишь более мощная версия Берга, тоже с калькулятором в голове, но с большей памятью и с большим числом разрядов:

«Князь Василий не обдумывал своих планов, он еще менее думал сделать людям зло для того, чтобы приобрести выгоду. Он был только светский человек, успевший в свете и сделавший привычку из этого успеха. У него постоянно, смотря по обстоятельствам, по сближениям с людьми, составлялись различные планы и соображения, в которых он сам не отдавал себе хорошенько отчета, но которые составляли весь интерес его жизни. Не одни и не два таких плана и соображения бывало у него в ходу, а десятки, из которых одни только начинали представляться ему, другие достигались, третьи уничтожались»

На самом деле Князь Василий  — полностью разложившийся, изолгавшийся человек, живой труп. Он никого уже не любит, ни жену, ни детей, ничего не желает, он механически исполняет свои обязанности, ест, пьет, но не живет. Кроме щелкающего калькулятора, в его голове ничего не осталось.

Народ

Народ у Толстого не рассуждает, а живет инстинктивной жизнью – как пчелы в улье. Толстой не лезет народу в душу, а только описывает его извне, умудряясь схватить самую суть немногими скупыми  словами:

«Дрон был один из тех крепких физически и нравственно мужиков, которые, как только войдут в года, обрастут бородой, так, не изменяясь, живут до шестидесяти — семидесяти лет, без одного седого волоса или недостатка зуба, такие же прямые и сильные в шестьдесят лет, как и в тридцать»

«Тихон не любил ездить верхом и всегда ходил пешком, никогда не отставая от кавалерии. Оружие его составляли мушкетон, который он носил больше для смеха, пика и топор, которым он владел, как волк владеет зубами, одинаково легко выбирая ими блох из шерсти и перекусывая толстые кости. Тихон одинаково верно, со всего размаха, раскалывал топором бревна и, взяв топор за обух, выстрагивал им тонкие колышки и вырезывал ложки. В партии Денисова Тихон занимал свое особенное, исключительное место. Когда надо было сделать что-нибудь особенно трудное и гадкое — выворотить плечом в грязи повозку, за хвост вытащить из болота лошадь, ободрать ее, залезть в самую середину французов, пройти в день по пятьдесят верст, — все указывали, посмеиваясь, на Тихона».

Лаврушка был один из тех грубых, наглых лакеев, видавших всякие виды, которые считают долгом все делать с подлостью и хитростью, которые готовы сослужить всякую службу своему барину и которые хитро угадывают барские дурные мысли, в особенности тщеславие и мелочность. Попав в общество Наполеона, которого личность он очень хорошо и легко признал, Лаврушка нисколько не смутился и только старался от всей души заслужить новым господам. Он очень хорошо знал, что это сам Наполеон, и присутствие Наполеона не могло смутить его больше, чем присутствие Ростова или вахмистра с розгами, потому что не было ничего у него, чего бы не мог лишить его ни вахмистр, ни Наполеон.

Величайший момент в русской истории

Народ и господа страшно далеки друг от друга и говорят на разных языках. Понятно презрение Толстого к растопчинским афишкам, где тот пытается подделаться под народ. Тем интересней одно мгновение в русской истории, где господа и народ были едины, были одним народом. И как обычно у Толстого,  рассказано об этом просто и негромко. Ночью после Бородинского сражения солдаты накормили, обогрели Пьера и утром проводили до Можайска.

— Ну что, нашел своих? — сказал один из них.
— Ну, прощавай! Петр Кириллович, кажись? Прощавай, Петр Кириллович! — сказали другие голоса.
— Прощайте, — сказал Пьер и направился с своим берейтором к постоялому двору.
«Надо дать им!» — подумал Пьер, взявшись за карман. «Нет, не надо», — сказал ему какой-то голос.

Что же сказал Пьеру голос? Может, Пьер пожалел денег? Конечно, нет. Пьер в этот момент понял, что нет сейчас ни господ, ни слуг, что все они равны и едины в борьбе с французами и что не ради денег помогли ему эти простые солдаты. 

Москва

Она — грязный халат отставного камергера, западня и погибель французов, улей, муравейник, сердце, к которому, как кровь, приливают люди, она — мать.

Юмор Толстого

— то, чего на самом деле не существует. Толстой всегда исключительно серьезен, в его величавом стиле есть что-то библейское. Единственный юмористический эпизод в романе — встреча лакея Лаврушки с Наполеоном, описан так же серьезно, как Бородинская битва. 

«Проехав несколько шагов молча, Наполеон обратился к Бертье и сказал, что он хочет испытать действие, которое произведет surcetenfantduDon (на это дитя Дона) известие о том, что тот человек, с которым говорит этот enfantduDon, есть сам император, тот самый император, который написал на пирамидах бессмертно-победоносное имя. Известие было передано. Лаврушка (поняв, что это делалось, чтобы озадачить его, и что Наполеон думает, что он испугается), чтобы угодить новым господам, тотчас же притворился изумленным, ошеломленным, выпучил глаза и сделал такое же лицо, которое ему привычно было, когда его водили сечь».

Я так и представляю, как Задорнов показывает Лаврушку и Наполеона и как зал рыдает и валяется, видя «птицу, возвращенную родным полям». Но ничего похожего не делает Толстой в романе. Проделки хитреца-лакея не вызывают на его лице и тени улыбки, Толстой и здесь остается эпически серьезным.

 

Величавый стиль Толстого засталяет меня вспомнить один эпизод из третьеразрядного боевика, где бегущему гангстеру встречается какой-то японец, который начинает махать нунчаками перед его носом. Беглец просто вытаскивает пистолет и стреляет в дурака-ниньзю. И вот, мне всегда представляется, что все другие писатели, казалось бы, очень талантливые, со своим, полным юмора и жизни стилем, по очереди выходят на поединок и машут нунчаками перед лицом Толстого, а тот выхватывает пистолет и всегда стреляет без промаха. Только Платонов может на равных сражаться с Толстым.

Микромир войны

Толстого интересует все, что связано с войной, но самые поразительные свои открытия он совершает, описывая элементарные события, из которых и складываются всякие наступления,  прорывы, обходы, удары во фланг (маневры, в которые Толстой не очень-то верит) — поединки отдельных людей. Здесь, на микроуровне особенно видны нелепость, безумие войны. Здесь все происходит как будто в каком-то сне, в забытьи (или как в драке), так что правду о том, что случилось в «сражении», потом просто невозможно никому рассказать.

«Он схватил пистолет и, вместо того чтобы стрелять из него, бросил им в француза и побежал к кустам что было силы. Не с тем чувством сомнения и борьбы, с каким он ходил на Энский мост, бежал он, а с чувством зайца, убегающего от собак»

«Ежели бы он рассказал правду этим слушателям, которые, как и он сам, слышали уже множество раз рассказы об атаках и составили себе определенное понятие о том, что такое была атака, и ожидали точно такого же рассказа, — или бы они не поверили ему, или, что еще хуже, подумали бы, что Ростов был сам виноват в том, что с ним не случилось того, что случается обыкновенно с рассказчиками кавалерийских атак. Не мог он им рассказать так просто, что поехали все рысью, он упал с лошади, свихнул руку и изо всех сил побежал в лес от француза»

«Ростов все думал об этом своем блестящем подвиге, который, к удивлению его, приобрел ему Георгиевский крест и даже сделал ему репутацию храбреца, — и никак не мог понять чего-то. «Так и они еще больше нашего боятся! — думал он. — Так только-то и есть всего то, что называется геройством? И разве я это делал для отечества? И в чем он виноват с своей дырочкой и голубыми глазами? А как он испугался! Он думал, что я убью его. За что ж мне убивать его? У меня рука дрогнула. А мне дали Георгиевский крест. Ничего, ничего не понимаю!»

Исторический фатализм

В понимании войны сталкиваются Толстой-философ, Толстой-человек  и Толстой-художник. Как философ, Толстой считал войну фатальным, производным от миллионов отдельных воль и потому неизбежным явлением. Не исторические личности, по мнению Толстого, выигрывают сражения, а все люди, составляющие армию, которые, как молекулы (наделенные, правда,  боевым духом и страхом смерти) сталкиваются и разлетаются, а побеждают молекулы той армии, в которой этот боевой дух сильнее (если вспомнить о корпускулярной теории, то побеждают молекулы, которые «горячей»). Никто у Толстого не командует армией, приказы начальников не могут быть выполнены, потому что, во-первых, сведения о сражении (очень часто неверные), доходят до полководца с опозданием, точно так же, с опозданием, когда обстановка изменилась, передаются и его собственные приказы.  Передаются далеко не всегда, потому что ординарец может струсить или его просто убьют.

«Князь Андрей тщательно прислушивался к разговорам князя Багратиона с начальниками и к отдаваемым им приказаниям и, к удивлению, замечал, что приказаний никаких отдаваемо не было, а что князь Багратион только старался делать вид, что все, что делалось по необходимости, случайности и воле частных начальников, что все это делалось хоть не по его приказанию, но согласно с его намерениями»

«Никто не приказывал Тушину, куда и чем стрелять, и он, посоветовавшись с своим фельдфебелем Захарченком, к которому имел большое уважение, решил, что хорошо было бы зажечь деревню».

С этой точки зрения победу в Аустерлицком сражении одержал не Наполеон, а весь французский народ. Но не будь у французской армии командующего, она сразу превратилась бы в испуганную, пассивную толпу, которую союзническая армия (согласно диспозиции Вейротера, над которой глумится не верящий в военное искусство Толстой) была бы прижата к озерам и уничтожена. «И как будто вступив на путь определений, définitions, которые любил Наполеон, он неожиданно сделал новое определение. — Вы знаете ли, Рапп, что такое военное искусство? — спросил он. — Искусство быть сильнее неприятеля в известный момент». И Наполеон с блеском применил этот принцип при Аустерлице, направив главный удар в центр союзников — на Праценские высоты, которые он (по словам Толстого же) считал ключом к позиции.

Любопытно, что Толстой, обосновывая исторический фатализм, совершает элементарную ошибку в следующем рассуждении:

… Такой же причиной, как отказ Наполеона отвести свои войска за Вислу и отдать назад герцогство Ольденбургское, представляется нам и желание или нежелание первого французского капрала поступить на вторичную службу: ибо, ежели бы он не захотел идти на службу и не захотел бы другой, третий, и тысячный капрал и солдат, настолько менее людей было бы в войске Наполеона, и войны не могло бы быть.

Получается, что воля Наполеона равна воле тысячи капралов и, следоватьно историческая личность (монарх, полководец) имеет гораздо больший вес и гораздо сильнее влияет на события, чем простой солдат.

Толстой–философ признает неизбежность и потому естественность войны, но все существо Толстого–человека восстает против этого: «12 июня силы Западной Европы перешли границы России, и началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие».

«Сидоров подмигнул и, обращаясь к французам, начал часто, часто лопотать непонятные слова. — Кари, мала, тафа, сафи, мутер, каска, — лопотал он, стараясь придать выразительные интонации своему говору. — Го, го, го! Ха, ха, ха, ха! Ух! Ух! — раздался между солдатами грохот такого здорового и веселого хохота, невольно через цепь сообщившегося и французам, что после этого, казалось, нужно было поскорее разрядить ружья, взорвать заряды и разойтись поскорее всем по домам»

«В медленно расходившемся пороховом дыме по всему тому пространству, по которому ехал Наполеон, — в лужах крови лежали лошади и люди, поодиночке и кучами. Подобного ужаса, такого количества убитых на таком малом пространстве никогда не видали еще и Наполеон, и никто из его генералов».

Да, война ужасна, говорит Толстой-человек, и тут же ему возражает Толстой-художник. Находясь вблизи от смерти, играя с ней, человек испытывает восторг, ощущение подлинной жизни.

«Эскадрон, где служил Ростов, только что успевший сесть на лошадей, был остановлен лицом к неприятелю. Опять, как и на Энском мосту, между эскадроном и неприятелем никого не было, и между ними, разделяя их, лежала та же страшная черта неизвестности и страха, как бы черта, отделяющая живых от мертвых. Все люди чувствовали эту черту, и вопрос о том, перейдут ли, или нет и как перейдут они эту черту, волновал их»

«Проезжая между тех же рот, которые ели кашу и пили водку четверть часа тому назад, он везде видел одни и те же быстрые движения строившихся и разбиравших ружья солдат, и на всех лицах узнавал он то чувство оживления, которое было в его сердце. «Началось! Вот оно! Страшно и весело!» — говорило лицо каждого солдата и офицера»

«Вследствие этого страшного гула, шума, потребности внимания и деятельности, Тушин не испытывал ни малейшего неприятного чувства страха, и мысль, что его могут убить или больно ранить, не приходила ему в голову. Напротив, ему становилось все веселее и веселее»

«Князя Андрея поразила в эту минуту перемена, происшедшая в лице князя Багратиона. Лицо его выражало ту сосредоточенную и счастливую решимость, которая бывает у человека, готового в жаркий день броситься в воду и берущего последний разбег. Не было ни невыспавшихся, тусклых глаз, ни притворно глубокомысленного вида: круглые, твердые, ястребиные глаза восторженно и несколько презрительно смотрели вперед, очевидно, ни на чем не останавливаясь, хотя в его движениях оставалась прежняя медленность и размеренность»

« С Богом! — проговорил Багратион твердым, слышным голосом, на мгновение обернулся к фронту и, слегка размахивая руками, неловким шагом кавалериста, как бы трудясь, пошел вперед по неровному полю. Князь Андрей чувствовал, что какая-то непреодолимая сила влечет его вперед, и испытывал большое счастие»

Под перекрестным взглядом

Взгляд героев друг на друга показывает сразу обоих.

«И я люблю ее (говорит Берг о Вере — сестре Наташи), потому что у нее характер рассудительный — очень хороший. Вот другая ее сестра — одной фамилии, а совсем другое, и неприятный характер, и ума нет того, и эдакое, знаете?.. Неприятно... А моя невеста... Вот будете приходить к нам... — продолжал Берг, он хотел сказать — обедать, но раздумал и сказал: «чай пить», и, проткнув его быстро языком, выпустил круглое маленькое колечко табачного дыма, олицетворявшее вполне его мечты о счастии» 

«Войдя в комнату и увидав рассказывающего военные похождения армейского гусара (сорт людей, которых терпеть не мог князь Андрей), он ласково улыбнулся Борису, поморщился, прищурился на Ростова и, слегка поклонившись, устало и лениво сел на диван. Ему неприятно было, что он попал в дурное общество. Ростов вспыхнул, поняв это».

Я помню, как удивился, прочитав это в первый раз.  До этого момента Толстой ничего такого не говорил о Ростове — своем любимце. Мы судили о Николае по реакции людей одного с ним круга, его семьи, Денисова, других гусар. Но когда Ростов попадает в «высшее» общество гвардейских офицеров и адьютантов, он оказывается человеком дурного тона, вызывающим смущение Бориса и презрение князя Андрея.

Подобный прием Толстой использует многократно. Анатоль Курагин, увиденный глазами княжны Марьи, — совсем не тот  Анатоль, каким его видят Пьер, Наташа, старый князь Болконский или сам Лев Николаевич. Подобные перекрестные взгляды оживляют самих смотрящих, создают иллюзию того, что они существуют на самом деле, а не придуманы Толстым. Маленькая княгиня одинакова под взглядами Толстого, Старого князя и князя Андрея.

Глаза

Глаза: лучистые, полные вопроса и ожидания, оживленные и почтительные, быстрые, сухие, зеркальные (непропускающие к себе), печальные и серьезно-строгие, испунанные и испуганно
 (-остановившиеся,  -открытые, -раскрытые), кавалерийские, стеклянные, влажные, невыспавшиеся, тусклые, круглые, твердые,  тупые, любопытные, завистливые,  умоляющие,  подернутые влагой или просто влажные, налитые кровью, смеющиеся, насмешливые,  восторженно-озлобленные, ястребиные,  нахмуренные, обтянутые книзу, любопытные, бешеные,  веселые, жестокие, выкатывающиеся,  новые, выпуклые, вопросительно-удивленные, искательные, светящиеся (на вино, блеском жизни, навстречу), блестящие усилием и злобой последних собранных сил, говорящие, притягивающие, разбегающиеся,  выкатывающиеся на…, значительно раскрывающиеся, закатывающиеся, просящие, сияющие, сияющие сквозь слезы, глубоко вставленные, охотничьи, мокрые (от слез), непривычно (ласково) блестящие или просто  блестящие, заспанные, старые, молодые, честные, сощуренные, испуганно-соболезнующие, разгоряченные, мутные, усталые,  неподвижные, раскрытые (широко и испуганно-широко),  масленые, замаслившииеся, остановившиеся, лихорадочные, лихорадочно открытые, налитые счастливыми слезами, отуманенные слезами, повеселевшие, бессмысленные, близорукие, задумчивые, мертвые, выкатившиеся  от худобы, узкие, подернутые слезою, красные, распухшие и гноящиеся, восхищенные, внимательные, добрые   и печально-вопросительные, полные от слез, оживленные, застланные (у Бориса), счастливые.

Глаза останавливаются, бегают, беспокойно (или просто так) перебегают, устремляются, освещают, оглядываются, смеются и радуются, впиваются, улыбаются, разбегаются, упираются , любят, целуются, избегают друг друга или просто избегают, лоснятся слезами, обращаются, радостно-любовно смотрят, провожают, , горят блеском решимости и гнева, освящаются новым лучистым светом, испуганно и радостно раскрываются, открываются и светятся, сияют, светятся кротким, как будто насмешливым, блеском, отуманиваются, вызывающе глядят.

Глаза  разевают, заводят, зверски выкатывают, устремляют,  не могут сомкнуть, суживают, протирают, отирают, прищуривают, быстро переводят, уставляют.

Глазами впиваются, спрашивают, окидывают, провожают, встречаются, ищут, делают знаки, встречают взгляд, подмигивают, перебегают, следят, отталкивают.

В глаза бросают, бросаются, влипает пыль, льются или выступают слезы.

В глазах умирают, загорается блеск, сверкает молния, переплывают реку, стоят слезы,  делается пасмурно, мир заваливается, совершается таинство,  светится участие (довольство жизнью),
светится затаенная улыбка радости  жизни (веселый вопросительный блеск), зажигается давно  потухший  блеск, светится холодный злой блеск, становятся смешны, появляется выражение  твердой решимости.

Музыка

Есть фразы, казалось бы, не представляющие ничего особенного, но, тем не менее, сразу обращающие на себя внимание, например:

На поле между Бородиным и флешами у леса, на открытом и видном с обеих сторон протяжении, произошло главное действие сражения, самым простым, бесхитростным образом.

Или вот еще, почти рядом:

В продолжение нескольких часов на этом месте, среди неумолкаемой стрельбы, ружейной и пушечной, то появлялись одни русские, то одни французские, то пехотные, то кавалерийские солдаты; появлялись, падали, стреляли, сталкивались, не зная, что делать друг с другом, кричали и бежали назад.

Эти фразы потому так заметны, что содержат в себе особый, быть может, не до конца осознаваемый автором ритм, который есть основа музыки и стиха. Этот первоначальный ритм часто является поэту и композитору и предшествует музыке (слову). Мандельштам сначала «мычал», Бунин говорил, что сначала приходит «звук». Именно ритм, хитро и бесчеловечно, внедренный в попсовую мелодию, по всей видимости,  заражает нас, заставляет ее бесконечно крутиться в голове (пока не выработается противоядие — совсем как в случае заражения вирусом , в данном случае — музыкальным). Ритм , а не смысл, перехватывает дыхание, засталяет плакать и смеяться.

В Толстом очень много Толстого

Все бездарные писатели похожи друг на друга, все великие — велики по-своему. Есть писатели, чья яркая гениальность, казалось бы, состоит только в том, чтобы записать то, что желает через них передать какая-то высшая сила. За эту роскошь — быть проводником, пророком, посланцем обычно приходится платить ранней смертью — естественной или насильственной. Таковы Гоголь, Паскаль, Ницше. Но есть другая, спокойная гениальность, гениальность Толстого, Ньютона, Гете — могучих, сильных духом людей. У гениев этого рода тоже бывают моменты пророчества, соединения с  иными мирами. Но большая часть их жизни проходит в обычных человеческих хлопотах. Ньютон занимается монетным двором, алхимией, богословием, чем угодно, но только не физикой и математикой. Толстой изобретает собственную религию, отрекается от творчества, как от чего-то греховного и посвящает большую часть жизни проповеди учения о непротивлении злу, которому он сам  никогда не мог следовать. В Толстом очень много Толстого. В «Войне и мире» он то и дело отвлекается на рассуждения о свободе, сельском хозяйстве, причинах войны. В эти моменты его сила слабеет и перед нами оказывается  заурядный мыслитель. Его язык мутнеет, лишается магического ритма, становится неуклюжим, в предложениях случаются странные повторы, которые могла выправить даже Софья Андреевна в одно из бесконечных переписываний романа. Но и эти потери фокуса, возможно, оправданы, потому что на их неуклюжем фоне (как щегольское оружие Стивы Облонского на фоне дрянной одежды) еще ярче сияют сцена охоты или свидание Марьи с Николаем.          

«Война и Мир» — величайший пропагандистский проект

Бердяев, больше любивший Достоевского, говорил, что «Война и мир» всегда давала ему «острое чувство родины» и действительно, нет другой такой  книги, где бы так — с одной стороны громко, а с другой — убедительно говорилось о России, о русском народе. Руские у Толстого лучше всех, потому что они свои, но при этом другие нации не унижаются, немец у Толстого — это немец, француз — француз, поляк — это поляк, а не персонаж злобного памфлета, как у Достоевского.  Родина, народ, Москва, любовь, семья, война, герой, подлец — все эти громкие слова обретают в романе первоначальный смысл, с них спадает многометровый слой жира и грязи, нанесенной официальной пропагандой. И мне кажется, что в школе на уроках литературы нужно несколько лет изучать всего одну книгу — «Войну и мир», но глубоко. И это будут не только уроки литературы, но и обществовзнания, в лучшем, а не затертом официальной пропагандой смысле этого слова. Беда только в том, что люди переставли воспринимать настоящую литературу, их привлекают сейчас «волнующие, глубокие и прекрасные романы», красивые глянцевые картинки. Как обычная пища стала фальшивой, суррогатной, «идентичной натуральной», так и пища духовная сейчас приготовляется в химической лаборатории, а не на костре под открытым небом. В этом смысле Толстой устарел и воспринимается только тонким слоем образованных  людей. Хотя как может устареть то, что невозможно повторить? Толстой остается натуральным, литературная химия пока еще очень далека от синтеза стиля, «идентичного Толстому».  

Титанический эпилог

Как успокаиваются в конце войны народы Европы, так обретают мир и главные герои романа. Вся эта суетящаяся сволочь, все эти берги, друбецкие, курагины,  уже не интересуют Толстого. Сотни персонажей, движение народов, война, — все осталось позади, и теперь Толстой исследует семейный микромир. Четыре человека (и их ближайшее окружение), две могучих семьи теперь занимают его. С этих четырех сползает внешнее, французское воспитание и они становятся простыми русскими людьми: Петром, Наташей, Марьей, Николаем . Оказывается, что мир семьи ничуть не беднее войны, а супружеское счастье совсем не похоже на непрерывный восторженный визг (однажды, гуляя около дачи прерасным летним вечером, я услышал этот счастливый визг купающихся и подумал, что так, наверное, все время будет в раю, и понял, что я в такой рай не хочу). Это напряженная   работа обоих супругов. В идеальных семьях Толстого женщины посвящают себя  мужу и детям. Графиня Марья постоянно следит за Николаем, за его настроением, ее мучает собственная (как ей кажется) некрасивость, то, что Николай женился на ней ради денег. Она растворилась в мире  детей и практически всегда беременна. Наташа бросает все увлечения юности, больше не поет, ничем не интересуется, кроме мужа и детей.  Это может показаться убогим и это так далеко от современных понятий о равноправии женщины, но именно равноправие, когда каждый занят своим делом, превращает брак в сделку и по сути разрушает его.  
Венчает эпилог почти сказочная картина семейного счастья Наташи и Пьера. Пьер  в конце романа становится великаном, на ладони которого помещается ребенок. Великаном, который во всем слушается маленькую Наташу. Она ведет его как быка — за кольцо, вдетое в нос. И Пьер сознает ее моральное превосходство и радостно подчиняется ей. Наташа ведет  Пьера и показывает всему миру пеленку с желтым пятном.

КРУПИНКИ

Былое и думы…

Герцен в "Былом и думах" пишет о своей юности:
"Наш неопытный вкус еще далее шампанского не шел и был до того молод, что мы как-то изменили и шампанскому в пользу Rivesaltes mousseux . В Париже я на карте у ресторана увидел это имя, вспомнил 1833 год и потребовал бутылку. Но, увы, даже воспоминания не помогли мне выпить больше одного бокала"
Спустя 150 лет повзрослевший рокер Гарик Сукачев, проходя мимо ларька, увидел портвейн «Кавказ» с такой же кривой этикеткой, как в годы его юности. Купил бутылку, пришел домой, сорвал зубами пробку, налил вино в граненый стакан, врубил Deep Purple, глотнул и понял, что юность прошла.

Революция в Грузии

В коррумпированной, беззаконной стране, живущей по совести, расцветает духовность. На лицах грузинских интеллигентов проступает святость.
А на лицах русских интеллегентов, напротив, всё чаще видна нормальная жажда денег и желание защитить свои интересы в суде - Россия становится цивилизованной страной.

Дмитрий Гуревич

Сохо - Город Будущего

Нью-Йорк - город крайностей и столь же крайнее отношение он к себе вызывает. Он успел создать широчайший спектр мнений, от беззаветной любви до столь же беззаветной ненависти. Его очень легко возненавидеть и также легко полюбить. "Музейная миля" Пятой авеню, где сосредоточены полдюжины музеев мирового класса. Гринвич-Виллидж и его знаменитая Кристофер-стрит это пристанище гомосексуалистов - чистая, аккуратная, интеллигентная и нарядная толпа. Особняки Парк-авеню и Мэдисон стрит на Исте, где каждый швейцар выглядит как профессор музыки, а шоферы одеваются у Диора. Шумный, пропахший рыбой - Чайна Таун, где можно отведать жареных кузнечиков в остром соусе и утку по-пекински. Респектабельные Гранмерси и Мюррей Хилл с их респектабельными зданиями, сошедшими со страниц драйзеровских романов. Центральный парк с ностальгической каруселью, бронзовой Алисой из страны Чудес, Земляничной поляной Джона Леннона, холмами, озерами и лугами. Все это - Нью-Йорк. Город, который одни любят, другие ненавидят, но к которому никто не равнодушен. Но помимо этого, реально существующего Нью-Йорка, есть еще и другой, не вполне настоящий. Это Нью-Йорк - Сохо. Здесь XXI век чувствует себя как дома. Здесь он сосредоточен в виде концентрата безумных идей, сумасшедших нравов, сумасбродных выходок. Отсюда из архитектурного убожества, состоящего из заброшенных фабрик, текстильных складов и трущобных кварталов по всему миру расходится суть нашего недалеко будущего. Стиль Сохо - невероятное смешение стилей. И потому, поблуждав на очень небольшом пространстве - всего десятка три кварталов - выходишь отсюда с чувством совершенного путешествия.
Давно, лет 30 назад Сохо выглядел как Гарлем и Южный Бронкс и никаких дорогих бутиков, арт-галерей и викторианских витрин представить себе было невозможно. В те баснословные времена тут жили деклассированные пуэрториканцы, два десятка обезумевших от нонконформизма художников, а по тротуарам передвигались отощавшие крысы. А сейчас Сохо наводнен дорогими ресторанами, эксклюзивными магазинами модной одежды и, конечно же художественными галереями. Галереи Нью-Йорка четко делятся на два географических района. На Мэдисон авеню и 57-й стрит царит консервативное надежное искусство. Здесь продаются картин и скульптур больше, чем во всем остальном мире. Там расположились уже признанные авторитеты. Второй галерейный район – Сохо, арт-Мекка современного искусства. Отсюда под восторженные восклицания и уничтожительные насмешки, выходят в мир новые звезды. Здесь есть все, начиная от индейского искусства до соц-арта Комара и Меламида и искусства настенного. Стены многих домов в Сохо расписаны маслом, цветными мелками, аэрозолью. Все это делает городом фантасмагорическим. Только здесь совершенно нормально выглядит дом на углу Грин и Принс стрит, в котором нарисованные окна. Только здесь можно увидеть фантастический дом на Вест Бродвее, разрисованный разноцветными линиями и обильно украшенный квадратами и кругами всевозможных цветов радуги, дом, в котором бы не отказался жить сам Казимир Малевич. Обитатели Сохо похожи на марсиан, их легко узнать в любой толпе. И дело тут не только в моде, дело в образе жизни, в культуре, которое несет Сохо нашему практичному и материалистичному веку. Здесь есть бизнесмены с волосами фиолетового цвета, есть бухгалтеры, носящие бумаги в прозрачных стеклянных портфелях. Даже бродяги и полицейские в Сохо особые. В Сохо с ее искусственной, синтетической, поп-артовской атмосферой быстро забываешь о реальности. Деньги здесь существуют в несколько ином качестве. Главное не в прибыли, а в самовыражении. Прощаться навсегда с Сохо нельзя, здесь каждый день появляется что-то новое. Потому что это не музей, а процесс неостановимый и лавинообразный. Да и само Сохо давно уже стало процессом создания модели будущего. На нескольких кварталах суши происходит еще один эксперимент построения веселой и фантастической утопии, которая становится все более осязаемой реальностью. Призрак бродит по Нью-Йорку. Он причудлив, но безопасен, криклив, но приветлив, экстравагантен, но забавен. Призрак несет в себе новую эстетику, эстетику необычного и гротескного. И призрак этот - Сохо. Его знаки проступают на теле Нью-Йорка как татуировка. Мир устал от правильной, буржуазной, скучной жизни. Ему необходима встряска. И как хорошо, если она будет такой веселой, необычной и шокирующей, как та, что ждет всех нас в городе будущего. В нью-йоркском районе Сохо.

Юрий Тувим

Еврейское счастье образца 1973 года

Итак, в октябре 1973 года, сел я на поезд и отправился в Ленинград. Конечно, дел там было всего ничего, можно было бы все по телефону решить, но соскучился по друзьям. Так что навешал я начальству лапшу на уши и получил разрешение на трехдневную командировку.
В Питере на вокзале выпил какую-то бурду под названием кофе со слойкой и поехал в инстнтут. Оргсинтез - у черта на рогах, на улице ветер и слякоть. В транспорте еще ничего, а от остановки пришлось топать под дождем.
В лаборатории - Женя Галкин за письменным столом и Оля у вытяжного шкафа.
Я ботинки мокрые скинул, поставил на батарею и говорю:
-Дайте выпить, а то заболею тут у вас к чертовой матери...
-Чай будешь? Сейчас заварим...
-Не,-говорю,-мне чай сейчас не поможет. Налейте нз сейфа сто грамм.
Достали бутыль темного стекла и разбавили до надлежащей кондиции. Пошло хорошо, я согрелся, дела обсудили, договорились, кто что делать будет и на этом цель моего визита была достигнута.
-Олечка,-прошу,-отметь мне командировку на послезавтра, а я пока позвоню от вас.
-Фима,- говорю,-я все дела закончил. Пока ты будешь ишачить, я смотаюсь в Артиллерйский
Музей, а вечером посидим. Как всегда у Оськи, или у тебя? Только принеси побольше горючего, а то я продрог, надобно подлечиться. И книжки мои не забудь.
-Бу сделано,- говорит,- я уже с Оськой договорился, в шесть часов у него, Руфа обед сготовит..

Побродил я по музею и в шесть вечера был на Петроградской стороне, в теплой и уютной Оськиной квартире. Только поставил ботинки на батарею, как появился Фима с бутылкой в руках.
-Фима, ты книжки мои принес?
-Нет, нету твоих книжек. Пропали. Хорошо, если без следа.
-Как это так - пропали?
- Счас все расскажу, только давайте сперва по маленькой.
Сели мы за стол, Фима наполнил стопочки, мы чокнулись: - Будем здоровы, дай Бог не последнюю!
- Что это ты принес, Фима?- спросил я .- Это же метанол!
- Да ладно тебе, “метанол, метанол”! Не бзди в пруд, не пугай раков! Просто пробка пахнет! Не первый раз употребляем, все проверено. Лучше послушай, что с твоими книжками случилось.
И рассказывает такую историю. Чтоб вам понятно было, ввожу в курс дела. А дело в том, что возил я в Ленинград всякий Сам- и Тамиздат, просвещал друзей, благо недостатка в желающих не было, а в Москве этого добра было навалом.
И вот, привез я им год тому назад Авторханова и договорились, что в следующий приезд заберу. Авторханов, конечно, пошел по рукам и, когда я уезжал, его мне Фимин друг Илья обещал принести прямо к поезду. Но на станцию он не пришел и я уехал ни с чем.

А получилось вот что. Он пришел на перрон раньше меня и прогуливался вдоль поезда с портфелем, где был Авторханов. И подошел к нему мент.
-Вы что тут делаете, гражданин?
-Товарища провожаю.
-А где ваш товарищ?
-Не пришел еще.
-Пройдемте со мной в отделение, пожалуйста.

Пошел Илья с милиционером, обливаясь холодным и горячим потом попеременно. Страшный криминал в портфеле. Что теперь будет?!?! Выгонят с работы или посадят?

В отделении дорожной милиции Илью вежливо попросили предъявить паспорт, полистали его, записали в толстую книгу, и отпустили, извинившись: Не за того, мол, приняли. Ошибочка, мол, вышла... А на портфель даже не поглядели.

На слабых ногах вышел Илья из отделения, и рванул прямиком в метро, ибо понял, что не просто так его отпустили, а чтоб выследить, куда он пойдет и с кем встречаться будет.

Проехал он несколько перегонов, потом - пару в обратном направлении, вышел из метро, сел в трамвай, пересел в троллейбус, в автобус еще какой-то... Заметал следы, одним словом.
А время уже за полночь, транспорт прекратил обслуживание трудящихся, и пошел Илюша домой по пустынному заснеженному городу.

Подходя к Неве, Илья сообразил, что сейчас самое время освободиться от проклятого Авторханова. Он выбросил книги с моста в реку, но они упали на кромку прибрежного льда и лежали там, нагло отсвечивая темными обложками в свете сильных мостовых фонарей.
Он спустился с моста на набережную, перелез через парапет, собрал книги, вскарабкался обратно и побрел домой по ярко освещенному мосту.

Дошел он до дома и догадался, что у него в комнате - засада!!! Сидят там КГБешники и если он принесет книги домой, то.... Страшно даже подумать, чем это может кончиться...
И тогда Илья вытряхнул содержимое портфеля в мусорный бак, что стоял под аркой, и пошел к себе домой, в коммунальную квартиру, где у него была комната. В квартире было темно и тихо. Он осторожно прислушался, потом зажег свет на кухне, проверил уборную, постоял у своей двери, осторожно отпер ее. Там было темно. Он повернул выключатель – никого! И замерзший Илья улегся спать, благо дело было уже близко к трем часам ночи.
Такую нсторию рассказал мне Фима.

- Ну и мудак! – закричал я,- Если он так боялся, что у него найдут Тамиздат, то чего ж он не спустился вниз и не забрал книги из бака? Ведь всем дворникам и мусорщикам приказано собирать и докладывать о подозрительных объектах! Если они это сделали, то он точно на крючке!
- Ладно, не вопи,- сказал Оська,- пока никого за жопу не взяли. Так что выпьем за благополучный исход дела. Хрен с ним, с Авторхановым, еще достанешь.
Мы выпили по второй, закусили, чем нам Руфа приготовила, а потом и по третьей...Очень душевно посидели и я отправился ночевать к Феликсу.

А утром позвонил телефон.
- Как ты себя чувствуешь? – спросил Фима.
- А ничего, простужен немного, вчера продрог с утра.
- Приезжай немедленно ко мне в институт,- сказал Фима и повесил трубку.

И тут мне стало страшно: кого-нибудь прихватили с Самиздатом и Фима хочет меня предупредить, только не по телефону. С Лесного на Васильевский я целый час добирался, и все это время прокручивал в башке возможные вопросы следователей и мои ответы.

На ступеньках Фиминого института стояли ребята из его лаборатории.
- Где Фима? – спрашиваю.
- Ты не волнуйся, - говорят. - Вы вчера выпили метанол.

И вот, поверите ли, у меня отлегло от сердца. Хотя, конечно, я знал, чем грозит метиловый спирт: в лучшем случае – слепота, в худшем – та самая, с косой. А у тротуара, гляжу, скорая стоит, Фима из задней двери машет: - Садись скорее, ехать надо!
Влез я в машину и поехали мы на Дворцовую площадь - забирать Оську, их институт был в здании Главного Штаба.
Ося сперва упирался: ему, видите ли, надо работу закончить, чертежи какие-то подписать, но санитары его быстро уговорили.
Привезли нас в госпиталь, где-то на Петроградской стороне. Старое здание, облупленное, два этажа, сводчатые потолки...
В приемном покое спрашивают: - Вы зачем сюда приехали?
- Мы выпили метанол, - отвечает Фима.
- Когда это вы выпили?
- Вчера вечером, за обедом.
- И сколько же вы выпили?
- Четвертинку на троих, мы с Мишей грамм по сто, а вот он – показывает на Оську – он меньше, у него сердце слабое, ему много нельзя.
- Знаешь, парень, если б вы столько выпили вчера, то сейчас вы были бы уже слепые или мертвые.
- Да я точно вам говорю, я сам четвертинку наливал!
- Значит, это был не метанол!
- Как это не метанол? Я же сам наливал!
- Ладно, идите отсюда, не морочьте мне голову, мне работать надо.
- Вы за это будете отвечать! – кричит Фима, - Я настаиваю на немедленной госпитализации! Мы отравлены смертельным ядом, я знаю это наверняка!
- Вы тут не скандальте, гражданин. Я щас милицию вызову! Она с вами быстро разберется на 15 суток!
И тут на шум появился доктор и велел взять у нас кровь на анализы. Сидим, ждем. Я спрашиваю у Фимы: - Как это ты так оплошал? – Понимаешь, - говорит, - я приехал вечером домой и засомневался – может я ошибся, не из той канистры отлил. Всю ночь не спал. А утром приехал на работу, проверил и, вижу, все - хана... Позвонил тебе, хорошо, что застал. Потом Оське, а его ни дома, ни на работе нету. Слава Богу, отыскался.
Минут через 15 наши анализы были готовы, и тут они забегали. Назначили нам промывание желудков. Оська протестовать попытался: - Какое промывание? Скоро полдень, а пили вчера вечером, все уже всосалось давно...
- Ты не разговаривай, разевай рот шире!
И вогнали ему в глотку резиновый шланг толщиной с детскую руку и стали наливать туда воду. Бедный Оська корчится и за грудь держится. Жуткое дело, смотреть и то страшно.
А потом и нам вкатили по литру или больше, но ничего не выкачали, кроме той воды, которую вливали...

- Переодевайтесь, - говорят. И дали нам халаты какие-то рваные и шлепанцы засаленные до скользкости, вонючие. Положили нас в палату огромную, рядком, головами к окнам, справа – стенка.
Пришел доктор, средних лет, спокойный такой, представился. – Меня зовут Евгений Сергеевич, рассказывайте все по порядку.
Фима доложил. Доктор посмотрел глаза, послушал и говорит: - Не знаю, что с вами делать. У нас искусственная почка одна, а вас трое. Жребий, что ли, бросать? – И к Фиме: - У тебя деньги есть?
- Есть сколько – то...
- Давай все сюда.
Принесли Фимины вещи в узле, достал он деньги и отдал доктору. Тот передал их сестре и велел купить водки на все.
- Будете получать по сто грамм каждые четыре часа, о закуске позаботьтесь сами.

Начали нас лечить. Поставили капельницы у каждой кровати, таблетки какие-то сестра принесла, а нянечка с мензуркой мочу собирала и записывала, кто сколько выдал. Я принял соцобязательство выдавать три литра в сутки.
Настроение было какое-то отчаянное, языки распустились. Спрашиваю я у доктора:
- Неужели нет никакого лекарства, кроме мочегонного?
- Есть, в Четвертом Главном Управлении, а у нас нет.
- Доктор, - говорю, - Вы только скажите, какое нужно, враз достанем. Как можно сравнивать Кремлевку с Международным Сионизмом? За нами – Еврейство всего мира!
- Ладно, - говорит доктор, - хватит языком трепать. Мы вас лечим правильно. Метиловый спирт сам по себе не опасен, опасен продукт его метаболизма – альдегид. Печень с ним справляется плохо, поэтому надо замедлить распад метанола, для чего даем вам водку: она будет оттягивать кислород крови на себя. Так что – пейте на здоровье! - И ушел.
Пришла сестра с бутылкой и с тремя стаканами на подносе. Разлила на троих.
- Пейте! – говорит.
А пить не хочется. Даже глядеть на эту прозрачную жидкость противно. И закусить нечем. Но делать нечего. Пьем. А она не идет. Давимся.
Оська говорит: - Мне нельзя пить, у меня сердце плохое.
– Если жить хотите, - отвечает сестра, - надо выпить.
Выпили. До судорог противно. И закусить нечем. Лежим, смотрим в потолок. Я трещину на потолке нашел, смотрю на нее то одним глазом, то другим – проверяю зрение. Молчим. Говорить не хочется.
Через четыре часа приходит сестра. На подносе три стакана, грамм по сто.
- Иосиф Абрамович, Ефим Гдалевич, Михаил Шаевич, просыпайтесь, пора принять лекарство.
Пить не хочется, Закусить, правда, есть чем. Время ужина, принесли какую-то размазню и кисель. Пить не могу, но надо. С отвращением глотаю прозрачную гадость, чуть не стошнил.
Оська говорит: - Не могу, у меня сердце плохое, мне врачи не велят пить...
- Раз доктор Колосов назначил, надо принять!
- Я не могу, меня сейчас вырвет, - говорит Оська, стаканом об зубы стучит и за сердце держится.
А с соседней койки какой-то мужик говорит: - Давай я допью, у меня сердце хорошее.
- Не мешайте, товарищ, - говорит сестра, - больному надо принять лекарство.
А мужик, заросший такой, глаза белые, говорит: - Им лекарство, а нам нету? Мне тоже поправится надо! Давай, падла, стакан, а то я вам щас устрою хипеж!
И начинает вставать с кровати, а рука, к которой капельница подключена, к койке пристегнута. Так что он подняться не может, но дергается и вопит. Сестра кричит, прибежал дежурный врач Володя, еще санитар, они его повалили и к койке ремнями пристегнули. Там все кровати с ремнями, поскольку реанимация. Туда алкашей и наркоманов свозят. Кто дихлорэтан выпил, кто антифриз или тормозную жидкость. Кто клей БФ отфильтровал или бензином надышался... Их привозят в бессознанке, или буйных, с пеной изо рта. Они же готовы клопомор выпить, чтоб только забалдеть.
А когда их откачивают, когда они начинают соображать, то тут за ними нужен постоянный присмотр, ибо на все готовы, только чтоб снова забалдеть. Поэтому всегда несколько санитаров дежурят и свет на ночь не выключают.

Так что представьте себе картину: три интеллигентных еврея лежат в ряд и им каждые четыре часа подносят по сто грамм, а вокруг алкаши и наркоманы, привязанные к кроватям. И они слышат: - Иосиф Абрамович, пора принять лекарство.
Представляете, что творится в умах основного контингента?
А тут нам друзья и родственники понатащили всякой снеди-закуси. Рыба копченая пахнет, огурцы соленые хрустят.
Правда, сперва это лекарство в глотку не лезло, но постепенно втянулись. Ося, у которого сердце больное, стал на часы поглядывать.
- Уже пора, а они не несут.
Да, заминка какая-то. И доктор утром не пришел, только Роза Самуиловна, окулист, как всегда появилась, старушка очень милая, и глаза наши подолгу разглядывала.
- Пока все в порядке, мальчики, каждый час идет вам на пользу.

Ушла она и тут появился дежурный врач Володя.
- Как дела, алкоголики? – спрашивает. А сам какой-то взъерошенный, и несет от него перегаром.
- Ничего,- говорю, - дела. Роза Самуиловна сказала, что пока все хорошо. А почему нам лекарство утром не дали?
- Да-да, - говорит,- сейчас я распоряжусь. И ушел.
Никто не появляется. Лежим. Нянечка пришла, мочу замерила, сообщила, что мы молодцы, почти по три литра выдали за ночь.
- Конечно молодцы, - говорит Фима, - мы же встали на трудовую вахту.
- А почему лекарство не дают? – спрашивает Ося.
- Не знаю я ничего, - отвечает нянечка и быстро уходит.
- Смотри, какие настырные! - кричит белоглазый, - Мне бы встать, я бы им показал лекарство! Устроились тут, жиды пархатые! Навязались на нашу шею!
И опять встать порывается, но ремни его держат, изо рта пена, и глаза закатились. Ноги привязаны, а коленки подскакивают. Хрипит. Сестра прибежала, вколола ему чего-то, он затих.
Лежим, в потолок смотрим. Фима говорит:
- А я знаю, почему нам выпить не несут. Накрылась наша водочка, ее доктор Володя в свое ночное дежурство выпил. Но мы же не можем без лекарства...
И вот, встает Фима с кровати, берет в руки свою капельницу со штативом и идет в коридор.
- Куда это ты собрался? – спрашивает Оська.
- В институт надо позвонить, - отвечает Фима и уходит.

В приемном покое происходит такая сцена. Фима просит разрешения позвонить по телефону.
- Можно мне позвонить?
- Кто это разрешил Вам сюда придти? Идите в палату и ложитесь.
- Мне надо позвонить насчет лекарства.
- Это не Ваше дело.
- Но нам нужно лекарство.
- Если все больные будут звонить насчет лекарства, нам работать будет некогда.
- Но нам нужно было принять лекарство в восемь утра, а сейчас уже скоро десять. Доктор Володя сказал, что распорядится, но ничего не дали. Можно с ним поговорить?
- Доктора нету, не мешайте работать!
- Но нам нужно лекарство...
- Какие вы все настырные! Не мешайте работать или я санитаров вызову!
И в этот момент заходит в приемный покой доктор Колосов.
- Вы что здесь делаете, Ефим?
- Я, Евгений Сергеевич, хочу позвонить в институт ребятам, чтоб привезли спирта. Нам утром ничего не дали.
- Вы идите, ложитесь, я разберусь.

Через десять минут доктор Колосов подсел к Фиме на кровать и говорит:
- Вы хотели позвонить в институт? Пойдемте со мной.
Фима из кабинета главного врача звонит в институт, к себе в лабораторию.
- Ребята, привезите спирта, у нас водка накрылась. Потом объясню, главное - побыстрее, возьмите там в сейфе, только не перепутайте.
Через пол-часа нам дали наши сто грамм, выпили, на душе полегчало.
Санитары пришли с носилками. Шофера, который антифриз выпил, переложили на носилки и унесли. Он ночью умер. И кислород ему давали и уколы. Не помогло. Он антифриз этот дней десять тому назад выпил, но в больницу не обратился, все надеялся, что пронесет. Здоровый такой мужик, красавец, ручищи, как лопаты. Его сюда привезли в бессознательном состоянии. Цирроз печени.

Белоглазого развязали, он к нам подсел.
- Вы, мужики, не обижайтесь. Я евреев люблю.Умные люди, устраиваются хорошо. Своим всегда помогают, не то, что мы... Вы, эта, когда вам выпить принесут, оставьте на донышке, душа горит.
- Так она же стаканы забирает сразу,- говорит Оська.
- Это не твой вопрос, - отвечает белоглазый, - с ней я договорюсь, нет вопроса.

Роза Самуиловна пришла, в глаза наши долго всматривалась.
- Не понимаю, мальчики, везучие вы, никаких изменений не обнаруживаю.
- Он на евреев не действует, - говорю я.
- Миша, прекратите пожалуйста эту пропаганду, - говорит Роза и быстро уходит.
А белоглазый со своей койки:
- А если он на вас не действует, так зачем вам водку дают!? Устроились вы хорошо, навязались на нашу шею! Щас пасть порву! И порывается встать, но падает в припадке, глаза закатил и корчится. Мы кричим, прибежали санитары и сестра, уложили его, пристегнули, вкололи чего-то, стало тихо.

Через какое-то время пришел доктор Колосов.
- Вы мне тут нарушаете лечебный процесс. Придется вас изолировать.
И нас перевели в операционную палату, у них там две было. Тихо, светло, водку дают регулярно, закуски навалом... Принимаем, закусываем, играем в шашки, спим. Фима на сестру Валю глаз положил, обжимается с ней, а мы делаем вид, что спим.

- Валечка,- говорит Фима,- Мишка в командировке, а у Оськи жена в двух шагах. Как выпишемся, приглашаю тебя с подружкой и Мишеньку ко мне, будем отмечать второе рождение.
- С большой радостью!- говорит Валечка и гладит его по небритой морде. – Только ты побрейся сперва, я шершавых не люблю.

Через пару дней доктор Колосов говорит:
- Иосиф, ваши анализы показывают, что Вас можно выписать. Поздравляю Вас с благополучным исходом, можете собираться.
- Я друзей в беде не оставлю! – твердо заявляет Оська. Он так к выпивке пристрастился, совсем стал алкоголик, про сердце свое слабое больше не говорит.

Но всему бывает конец, и нас вскорости выписали. Неделю мы провели в этом госпитале.
На следующий день собрались и решили отблагодарить доктора Колосова. Купили в антикварном магазине на Садовой бронзовую статуэтку «Умирающий гладиатор», взяли три бутылки коньяка и поехали к доктору домой – Валечка адрес дала.

Приехали и сразу поняли, что не к месту мы там сейчас. Они гостей ждали, жена доктора пирожки пекла, запах такой чудесный!
- Вы раздевайтесь, Женя сейчас придет, он в магазин пошел. Так вот какие вы герои! Мне он про вас много рассказывал, сейчас я вас пирожками угощу!
Поставила она на стол блюдо с теплыми пирожками и ушла на кухню. Сидим. Запах обалденный, есть хочется, да и выпить не помешало бы. Оська, змей-соблазнитель, алкоголик новоиспеченный, говорит:
- Миша, давай по маленькой,а?
Откупорил я бутылку и мы даже не заметили, как она опустела. Пирожки вкуснейшие! И тут доктор пришел.
- Евгений Сергеевич! Спасибо огромнейшее! Если бы Вы были при этом Умирающем Гладиаторе, Вы бы его спасли, нет сомнения! И Фима преподносит статуэтку.
- Давайте выпьем по этому поводу! – кричит Оська и разливает в три бокала.
Я достаю из горки еще один для доктора. Чтоб не переливать из бокалов, откупоривается последняя бутылка. Евгений Сергеевич говорит:
- Ребята. мне пить нельзя, скоро гости придут.
- Евгений Сергеич, - говорит Оська, - Вы нас спасли, а теперь брезгуете с нами выпить!?
- Да я с удовольствием, но что жена скажет?
- Да ну их, гостей! Тут такое дело, три слепых мертвеца воскресли! – говорю я. –Евгений Сергеич, дайте я Вас поцелую! По гроб жизни будем помнить! Давайте выпьем за Ваше здоровье и благополучие!
И мы выпили последнюю бутылку коньяка, которую принесли в подарок.
Доктор говорит: - Должен вам сказать, что я пишу статью о вашем случае. Надеюсь, вы не будете в обиде, если я скрою ваши имена под инициалами и не упомяну ваши должности и научные звания?
- Доктор!- кричит Фима,- давайте выпьем за успех Вашей статьи!
- Это достойная идея, - говорит доктор,- только что пить будем? Хотя, у меня есть медицинский спирт. Надеюсь, не откажетесь?
- Момент! – сказал я,- пока не понюхаю – пить не разрешаю! Знаем мы эти штучки с казенным спиртом!
И я понюхал бутылку и разрешил спирт к употреблению. И мы выпили его и доели все пирожки.

Доктор торжественно пожал нам руки и поблагодарил нас за то, что мы помогли ему выиграть пари у коллеги, который самонадеянно утверждал, что мы больше никогда не будем пить ворованый спирт.